Сонату ля мажор Моцарта ещё принято называть «сонатой с турецким маршем». Представляет она собой необычно построенный цикл. С первыми ударами по клавишам зал наполнился лёгкой, изящной мелодией. Вариации сменяли друг друга, но каждая последующая оказывалось столько же светлой и спокойной, сколько невесомой и простодушной была предыдущая. Подумать только: всего из семи нот рождаются мелодии, которые способны влиять на настроение и состояние человека, словно магия. Пауза – и звучание становится откровенно игривым, сочетается с юмористическими нотками. Фантазия рисует различные, сменяющие друг друга, как в калейдоскопе, картинки, но все они окутаны флёром романтичности и беспечности.

С Моцарта началось погружение гостей вечера в раздумья и в самих себя, продолжила начатое резко отличающаяся, но не менее совершенная музыка Сергея Прокофьева. Зрители улавливали быстрые, движения тонких пальцев Альберта Тараканова.

И вдруг мелодия становится мягче, и вот она уже пронизана нежностью и кротостью. Это – апофеоз красоты и гуманизма, которые противостоят образам жестокости и зла первой части. Но, как ливень в солнечный день, внезапно обрушиваются на зрителей резкие удары по клавишам, тон меняется на быстрый, стремительный, властный. Мелодия будто служит сопровождением к какому-то динамичному, впечатляющему своим накалом страстей действию. Многие считают, что в этих звуках заключена богатырская, стихийно могучая русская сила. Зал поражён смешением света и тени. Конечно, стихийный, «железный» напор ритма, угасание и разжигание мелодии, затишья и «бури» Прокофьева мастерски донесены до зала исполнителем, Альбертом Таракановым, который поистине достиг высочайшей степени совершенства в своём искусстве.

Ноктюрн до-диез минор завораживает плавностью и какой-то естественной печалью. На миг из-под виртуозной руки мастера как будто начали падать капли. Что это? Может быть слёзы, которые по одной хрусталём падают на пол и разбиваются вдребезги, оставляя после себя едва уловимый звон. Затем смена настроения: мажор с множеством светлых тонов, а на «мольберте» уже – весенний денёк с залитыми солнцем улочками. И невероятные контрасты, сменяющие друг друга абсолютно непринуждённо, это то, что отличает Шопена от его великих коллег. Фредерик Шопен – блестящий мастер зарисовок, он может запечатлеть целую историю, которая прочно войдёт в сердце, затронет каждую струнку души, заполнит всё пространство зала. Здесь и драматизм, где-то даже трагизм, полное погружение в себя. Эмоциональный накал, натиск, пик чувств отлично показывает своими удивительно органичными плавными, но сильными движениями Альберт Михайлович Тараканов.

Соната си-бемоль минор в четырёх частях напомнила мощный поток, который готов подхватить покорного человека и отдать на волю волн и стихии. Всё происходит на уровне восприятия и ощущений, ничего больше в этот момент не существует. Главы этой музыкальной истории заканчиваются пронзительным восклицанием. После некоторого затишья – буря, переходящая в слепящий солнечный свет, и вновь приступ, который, многократно повторяясь и усиливаясь, закручивает беспомощную фигурку человека, неспособную противостоять этой силе, играющей с ним, словно кошка с мышонком. Шопен – это что-то близкое, родное, то, что давно, казалось, известно сердцу с его тревогами и радостями

Этот вечер запомнится тем, что на самом деле на сцене в бессмертной лире были запечатлены не три гения, а четыре, потому что без замечательного продолжателя фортепианной традиции Альберта Тараканова не было бы и этой тесной связи, этого диалога четырёх поколений, которым и запомнился музыкальный вечер.